Dаша Gорькая (gorkaya) wrote,
Dаша Gорькая
gorkaya

Categories:



когда меня в книге что-то цепляет - высказываение, или удачный оборот, я загибаю уголок страницы. или на последней странице выписываю номера страниц. или вкладываю маленькие стикеры.

"В один из тех вечеров, когда я спрашивал о новых идеях человек десять-пятнадцать, одна моя подруга наконец задала мне нужный вопрос:
- Ну а что ты больше всего любишь?
Вот так я начал рисовать деньги."

 
1960-1963 г.

В конце 50-х я любил ходить по местным галереям со своим хорошим приятелем Тедом Кэри. Мы оба хотели, что бы нас нарисовал Фэрфилд Портер, думали сэкономить: заказать ему парный портрет и потом разрезать его пополам. Но когда мы ему позировали на кушетке, он посадил нас так близко друг к другу, что разрезать ничего уже было нельзя, пришлось мне выкупить долю Теда.

В шелкографии берешь фото, увеличиваешь его, переводишь клейстером на шелк, а потом заливаешь чернилами, так что они пропитывают шелк вокруг клейстера. Так получается один и тот же образ, но всегда немного различный. Так это было просто, легко и быстро. Я был в восторге. Моими первыми экспериментами стали голов Троя Донахью и Уоррена Битти, а потом умерла Мэрилин Монро, и у меня появилась идея сделать отпечатки ее прекрасного лица - первые "Мэрилин".

Вот в 1967-м мы помогали открыть дискотеку "Спортзал"; название было такое, потому что она была на месте настоящего спортзала, так что мы так и оставили все спортивные принадлежности – маты, гантели и прочее – лежать на полу. (Еще тогда же, в 1968-м, открывая дискотеку «Церковь» в старом здании на Вест-Сайде, всякие церковные конструкции демонтировать не стали, даже исповедальни не тронули – в них установили телефонные автоматы). Позволять вещам оставаться именно такими, какие они есть, - это совершенно в духе поп-арта, в духе 60-х.

 

- Да как вы смеете! Как вы смеете!
Это был первый из бесконечного числа раз в 60-х, что я услышал эту фразу. Тогда вообще одно возмущение следовао за другим – пока по поводу всех социальных проблем на возмущались. Я убежден, что массовые беспорядки конца 60-х выросли как раз из этих мелких конфликтов на входе вечеринок. Мысль, что кто угодно может взять и пойти куда угодно и делать там что хочет, независимо от того, кто он и как одет, в 60-е была ключевой. В 50-е был юношеский бунт с мотоциклами, кожаными куртками и воюющими бандами, этой киношной ерундой, но все оставалось неизменным – каждый знал свое место.

Это из-за Билли вся «Фабрика» была в серебре. Он покрыл стены и трубы фольгой разного вида – кое-где обычной оловянной, а кое-где майларом. Покупал банки серебрянки и все ею опрыскивал, вплоть до туалетного бачка.
Почему он так любил серебро, я не знаю. Наверное это из-за амфетамина – в конечно счете все к нему сводилось. Но было здорово, самое время для серебра. Оно символизировало будущее, такое космическое. И оно же было в прошлом – серебряный экран, фото голливудских актрис в серебряных рамках.
… Билли обожал отражающие поверхности – он повсюду вставлял осколочки зеркал, везде их приклеивал. Это была амфетаминовая активность, но Билли каким-то удивительным образом умел сообщать атмосферу и тем, кто не принимал наркотики…

 

1964 г.

Весь 1964-й Фредди Херко принимал очень много амфетамина. Как и многие на «спидах», он мнил себя творцом. Сидел с компасом, рентгенограммой и 20-30 фломастерами, рисовал сложные узоры на маленькой панельке, сплошь покрытой грязными отпечатками пальцев, а сам думал, что создает нечто красивое и умное… Он заходил, тараторил, садился не снимая рюкзака, показывал свои рисунки, а потом начинал скакать – передвигался исключительно в танце, прыжками. Амфетаминовы симптомы все еще были мне в новинку, я их пока не узнавал, даже не знал еще о непреодолимом амфетаминовом желании рисовать орнаменты. Я просто думал: «Эх, какой же он невероятный танцор. Слишком возбудимы и невротичный, пожалуй, но до чего изобретательный!»

 Весь 1964-й мы снимали фильмы без звука. Фильмы, фильмы, и еще раз фильмы. Так много, что не заботились даже о названиях. Заходили знакомые и тут же оказывались перед камерами – звезды на один съемочный день.

 1965 г.

 - Когда я впервые увидел Эди (Сэджвик), она была такой свежей, - рассказывал дальше Дэнни. – Пару бокалов, и все.
А потом он добавил:
- Видно было, правда, что ей хотелось попробовать что-нибудь этакое. У приезжающих из Кэмбриджа всегда была с собой кислота – тогда еще легальная, вот как давно это было. Капали ее на кусочки сахара и клали в мой холодильник – так невинно выглядело, а там тысячи доз, наверное. Сидели у меня на кухне со своими колбочками, пожимали плечами под «The Supremes» и капали ЛСД на маленькие кусочки сахара для коктейлей. Эдди попробовала кислоту, пока жила у нас, для затравки. Как-то они давай вносить ко мне ее чемоданы, и я занервничал, но к сентябрю она уже жила в собственной квартире на 63улице. Вроде как решила стать моделью.

 В 60-е ничего не надо было покупать. Почти все оставалось даром – все было рекламой. Все что-то продвигали, и за тобой посылали машины, кормили, развлекали, делали подарки – если ты приглашен. Если тебя не приглашали, было все тоже самое, только без машины. Рекой текли деньги, просто рекой.

Журналист как-то спросил Дэнни Филдса:
- Как мне заполучить компанию с «Фабрики» на презентацию?
А Дэнни ему ответил:
- Без проблем. Можете даже не сообщать им. Просто пришлите лимузин, и скажите что бы спускались. Гарантирую, как только машина приедет, все тут же в нее залезут.
Мы действительно залезли.

 Сейчас, как и раньше, меня могут обвинить в том, что я такой бессердечный, позволяю людям разрушить себя на моих глазах, чтобы я мог снимать или записывать их. Но я не считаю себя бессердечным – я просто реалист. Я еще в детстве понял, что, злясь и указывая кому-либо, что он должен делать, ничего не добьешься – и это просто невыносимо. Я понял, что куда проще влиять на других, если просто заткнуться, - по крайней мере, может, в этом случае они сами начнут сомневаться. Когда люди готовы, они изменятся. Но не раньше, и иногда они умирают прежде, чем дозреют до этой мысли. Нельзя никого изменить, если он сам не хочет, - и если кто-то хочет измениться, его не остановить.

 Я всегда хотел снять фильм о целом дне из жизни Эди (Сэджвик). Да, впрочем, такой фильм я хотел снять практически обо всех людях. Мне никогда не нравилась идея выбирать определенные сцены, отрезки времени, складывать их вместе, потому что тогда все получалось не как в реальности – не жизнь, а картинка. Мне нравилось снимать одним большим куском, каждую секунду….В те дни для некоторых фильмов мы использовали сценарии Ронни Тавела, а для других просто подавали идею или тему, с которой нужно работать. Что бы сыграть бедную богатую девочку, Эдди сценарий не требовался – будь ей нужен сценарий, роль была бы не по ней.

 Эди прибыла во Францию в белой норковой шубе поверх футболки и трико, с маленьким чемоданом. Когда она распаковывалась в отеле, я увидел, что единственное, что она привезла с собой, - это еще одна норковая шуба! Она в ту же ночь пошла в одной из них в «Кастель» а когда кто-то предложил ей шубу сдать, закуталась в нее и сказала:
- Нет! Это все, что у меня есть!

 Искусство больше не радовало меня, меня радовали интересные люди, и я хотел тратить свою жизнь на них, слушать их, снимать о них фильмы. Я заявил французской прессе: «Теперь я намереваюсь делать только фильмы, » - а на другое утро я прочитал в газетах, что я «хочу посвятить свою жизнь кинематрографу». Интересный у них английский, ничего не скажешь.

 …Годами позже я прочитал интервью с Полом Америкой в «Нью-Йорк Таймс», где он утверждает, что все время съемок был под ЛСД. Я этого не знал тогда, но мне было известно, что ЛСД повсюду. С нами снова были кэмбриджские, и они подливали кислоту во все подряд. Я пил исключительно воду из-под крана и ел шоколадные батончики, проверяя, запечатаны ли они. Поверьте, я знал этих типов достаточно хорошо, что бы понимать – за целый уикенд с ними свою дозу обязательно получишь, если не будешь осторожен.

 …Нет ничего печальнее, чем позвонить кому-нибудь, кому годами звонил в любое время дня и ночи, а вдруг кто-то другой берет трубку и отвечает: «Да, минутку». Все удовольствие пропадает. Так что мы с Генри (Гельдцалар) стали постепенно отдаляться друг от друга, сокращая время наших разговоров, - он уже был не столь доступен. Я мог дружить только со свободными людьми, уж такой я есть – если они жентаы или живут с кем-либо, обычно я о них просто забываю. А они обычно забывают обо мне.

 1966 г.

 Между тем телефон на «Фабрике» звонил чаще обычного, потому как мы только что разместили в «Войс» объявление: «Дам свое имя любому из перечислено: одежда, электроприборы, сигареты, кассеты, звукозаписывающая аппаратура, РОК-Н-РОЛЛЬНЫЕ ПЛАСТИНКИ, прочее, фильмы и оборудование для съемок, еда, гелий, хлысты, ДЕНЬГИ. С любовью, Энди Уорхол». У нас всегда было так многолюдно, что я подумал привлечь кого-нибудь со стороны, чтобы прокормить всех, - найти ресторан, где нас были бы рады видеть и кормили даром.

 Серебряный Джордж беспрестанно принимал амфетамин, перекрашивал в разнее цвета пряди своих волос и лежал на кровати на животе, одной рукой цепляя вешалку к лампе дневного освещения, а другой держась за большое домашнее растение. У него были две любимые теории одна про то, что японцы родвигали амфетамин, чтобы заставлять своих пролетариев круглосуточно работать, а вторая – что цветы нудаются в электричестве. Его идея заключалась в том, чтобы выманить электричество металлической вешалкой из лампочки и через собственное тело провести к растению… Стоило кому-нибудь войти в комнату, он спрашивал:
- Смотрите, оно движется. Видели? Да смотрите я не шучу.
И однажды, надо признаться, я заметил, как оно дернулось.

 Тем летом «Фабрика» казалась мне страннее, чем когда-либо. Мне тут нравилось, я здесь расцветал, но стояла атмосфера абсолютной непроницаемости – можно было находиться в самом центре и не понимать, что происходит. Как –то все застыло. Я часами сидел в углу, не двигаясь, наблюдал, как люди приходят, уходят или остаются и старался собрать цельную картинку происходящего, но все так и оставалось фрагментарным – я не понимал, что же делается вокруг.

 1967 г.

 Поп-мода была на самом пике – только взгляните на «Спортзал». Это был год электрофицированных платьев – виниловых, с набедренным ремнем на батарейках – и в обрезанных подолов, мини-платьев с серебряной нитью , «микромини-юбок» с гольфами, платьев Пако Рабанна из пластиковых квадратиков, соединенных металлическим кольцами, воротников а-ля Неру, вязанных крючков юбок поверх трико – одна видимость юбки. Большие шляпы, высокие сапоги, короткие шубы, психоделические принты, объемные аппликации, куча разноцветных рельефных колготок или ярких туфель из лакированной кожи.

 Говорят, что всегда хочешь того, что получить не можешь, что «трава зеленее» и все такое, но в середине 60-х я никогда-никогда-никогда и на мгновение так себя не чувствовал. Настолько я был счастлив делать именно то, что и делал, именно с теми людьми. Конечно, были моменты в моей жизни, когда я хотел много такого, чего у меня не было, и завидовал тем, у кого оно было. Но в тот момент мне казалось что я в нужном месте и в нужное время. Это было сплошное везение и сплошная сказка. И если у меня не было того, чего хотелось, я чувствовал, что это дело всего лишь пары дней. Ни о чем особо не волновался – все само плыло нам в руки.

 Пол считал, что на «Фабрике» должно быть больше порядка, как в обычном офисе. Он хотел превратить ее в настоящую кинопроизводственную-деньгодобывающую компанию, и не видел никакого смысла в том, чтобы позволять всем этим молодым и немолодым ребятам шататься там без всякой цели. Хотел изжить царившую последние несколько лет привычку приходить и бездельничать. Вообще-то это было неизбежно – мы общались с таким кол-вом людей по всему городу, что наш круг разросся до сотен человек, и уже нельзя было круглые сутки держать двери нараспашку, слишком безумно. 
Пол стал отличным офис-менеджером. Он единственный разговаривал с деловыми людьми, читал «Вэрайети» и искал симпатичных или забавных (а лучше – и то, и другое) ребят для съемок в фильмах. Он придумывал стройные теории, что бы выдавать из на интервью – к примеру, у него была целая презентация на тему того, как наша организация похожа на старую систему звезд в MGM: «Мы верим только звезд, и наши ребята совсем как у Уолта Диснея, только с той разницей, что они современные люди, а значит, принимаю наркотики и занимаются сексом».
Чтобы превратить «Фабрику» в воображаемый им офис, Пол треть ее площади заставил перегородками, поделив пространство на маленькие кабинки. Он намеревался дать людям понять, что теперь в «Фабрике» занимаются бизнесом – делопроизводство с пишущими машинками, скрепками, конвертами, папками и офисными отсеками. Хотя в том виде, как он себе это представлял, бизнеса не получилось – люди начали использовать эти кабинки для секса.

 …Оставшиеся просто бродили по городу, стараясь почувствовать его атмосферу на исходе «лета любви». Хиппи Сан-Франциско нервно относились ко всему, что превышал, так сказать, психоделический уровень бедности: во всем, что стоило денег, они видели Устроенность, и когда мы пару дней разъезжали на лимузине с открытым верхом, нанятом для нам кинотеатром, мы были для них как красная тряпка для быка – «дети цветов» оборачивались на нас на улице и глазели с презрением. Нам было все равно, даже забавно, а Пол конечно, веселился вовсю – даже придумывал, как еще больше разозлить типов с Хейт и Эшбери: требовал притормозить у компании ребят в бусах и цветах, опускал окно лимузина и спрашивал:
- Скажите, где ближайшая Армия спасения? Хотим прикупить хипповской одежды.

 Декабрьский показ «****» в «Синтематике» был единственным, когда мы прокрутили все 25 часов материала, он вернул нас в то время, когда все съемки были просто весельем и радостью запечатлевать происходящее со знакомыми нам людьми. (Как отметил один обозреватель, наши фильмы могли выглядеть как домашние съемки, но «дом» то у нас был не как у всех). Тогда я не считал этот показ какой-то вехой, но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что он означал конец периода, когда мы снимали ради самого процесса.

 1968-1969 г.

 С начала года можно было поднять трубку и позвонить в «стихи-по-телефону», а с июня – и в «марши-по-телефону»: набираешь номер, и автомат сообщает, где именно в городе сейчас проходят марши общественного протеста.

 В моду вошла жестокость – хиппи со своей любовь стали вчерашним днем. В 1968 г. Убили Мартина Лютера Кинга-мл. и Роберта Кеннеди, студенты Колумбийского университета заняли кампус и воевали с полицией, молодежь Чикаго перекрыла город на время национальной демократической конвенции, а меня подстрелили. В общем жестокий выдался год.

 За ночь до нашего отъезда из Аризоны Эрик куда-то исчез. Я нашел его в старой мексиканской церкви из необожженного кирпича, посреди пустынного поля в горах.
Он меня не заметил, и я постоял сзади, наблюдая за ним. На стенах церкви висели сотни фотографий индейцев – ребят из Таксона, погибших во Вьетнама, - и под каждой были табличка с именем, свеча и личный значок. Эрик стоял у какой-то фотографии. Я подошел и спросил, давно ли он тут, а он ответил:
- Их так много.
Провел там несколько часов.

В конце 1967-го нас уведомили, что здание «Фабрики» на 47 восточной, дом 47, через несколько месяцев будут сносить так, что нам нужно найти новое место.
Пол Моррисси и Фред Хьюз в тот момент заправляли делами на «Фабрике», но у них было разное понимание того, как он должна выглядеть.  Сам я ни в чем не был уверен, так что просто делал какие-то уклончивые жесты и заявления. Пол хотел чтобы в новом месте были стол, дыроколы, шкафы для бумаг и еженедельно свежий номер «Вэрайети» - настоящий офис кинопроизводства и дистрибуции. Хотел, что бы там было некомфортно ошиваться без дела, а если и было место, где молодежь 60-х ошиваться совершенно не желала, то это офис.
А Фрэд хотел, что бы на «Фабрике» так и сочетались искусство с бизнесом.
- Послушай, - сказал он раздраженно – это же ты художник! Что ты хочешь делать? Снять контору со столами и вывеской «Кустарное порнопроизводство»?
Фрэд любил кино как никто другой, но в то же время он хотел, чтобы я больше занимался искусством. В результате я согласился с ним, что комнат должно быть много – для всего, чем бы ни пришло в голову заниматься, а в офисе, в отличие от лофта вширь расти нельзя. Ведь в моей манере было расширяться, а не передвигаться. На мой взгляд, лестница к успеху ведет скорее сразу во все стороны, а не наверх.

 День был жаркий, но пока мы с Джедом и Валерии ждали лифт, я заметил, что на ней зимнее пальто на шерстяной подкладке и свитер с большим воротом, и подумал, как же ей, наверное, жарко – хотя она почему-то не потела. … В руках она держала бумажный пакет – сама чуть покачивалась на цыпочках.
…Я перегнулся через стол, чтобы посмотреть, как я выгляжу <…> и едва положив трубку, услышал громкий хлопок и обернулся: я увидел, что Валерии целится в меня из пистолета, и понял, что она только что выстрелила.
Я произнес:
- Нет! Нет, Валерии! Не делай этого! – а она выстрелила в меня вновь. Я упал на пол, словно от удара, я не понимая попала она в меня или нет. Попытался заползти под стол. Она подошла ближе, снова выстрелила и тут я почувствовал ужасную, простую ужасную боль, словно нутрии меня взорвался фейерверк. <…> Потом я увидел перед собой Фреда и прошептал:
- Не могу дышать.
Он наклонился и попытался сделать мне искусственное дыхание, но я сказал: нет-нет, так слишком больно. Он вскочил и помчался к телефону вызывать «скорую» и полицию.
Тут неожиданно надо мной склонился Билли. Во время стрельбы его здесь не было, только зашел. Я посмотрел на него, мне показалось, что он смеется, и я тоже почему-то стал смеятьс. Но было очень больно, и я попросил его:
- Не смейся, пожалуйста, не смеши меня.
Но, как выяснилось, он не смеялся, а плакал.
«Скорая» приехала только через полчаса.  

 Когда я достаточно поправился, то прочитал коллективно собранные для меня газетные и журнальные статьи о выстрелах. Там говорилось, что Валерии в тот день уже заходила на «Фабрику» и, узнав, что меня нет, вышла на улицу и стала ждать, пока я появлюсь. Около 7, через 3 часа после того, как она выстрелила в меня, она сдалась молодому полицейскому на Таймс-сквер. Вручила ему пистолет, как писали газеты, и сказала:
- Я «дитя цветов» . Меня ищет полиция. Меня разыскивают. Он слишком много контролировал в моей жизни.

 Выстрел заставил меня вспомнить всех психов, с которыми мне пришлось общаться. Я подумал о той женщине, которая пришла на 47 улицу и прострелила холсты с Мэрилин; о парне, устроившем у нас русскую рулетку.
Я осознал, что случившееся не произошло с кем-нибудь из нас раньше только благодаря случаю. Сумасшедшие всегда интересовали меня из-за своей оригинальности – нормально себя вести они просто не в состоянии. Обычно они никого не могли обидеть, только самих себя беспокоили – но как мне теперь определить, кто есть кто?
Из-за страха снова попасть под пулю я опасался, что никогда уже не смогу поулчать удовольствие от общения с теми, кто странно выглядит. Но, размышляя в таком ключе, я совсем растерялся – ведь такми были практически все, кого я любил.

 К сентябрю я вернулся к работе.
<…> Все на  «Фабрике» старались меня оградить – видели, что я все еще боюсь, так что разворачивали всех, кто ве себя необычно. Я обнаружил, что проводу много времени в маленьком боковом кабинете, за закрытыми дверями, общаясь с новой машинисткой. Раньше я всегда любил находиться среди всяких чудаков и ненормальных – я с ними по-настоящему расцветал, - теперь только и ждал, что они достанут пистолет и выстрелят в меня.
Видя, как я изменился, Пол сказал:
- Знаешь Энди, ты всегда поощрял приходить сюда людей…э…- он подыскивал слова, - не вполне психически здоровых. Но это чревато неприятностями, и теперь ты, он указал на мою грудь и живот – знаешь это лучше, чем кто-либо.

 К концу осени с модой на мини было покончено. Год начался с присобранных подолов, а весной модниц уже можно было видеть в юбках абсолютно любой длины. И наряду со всеми спорами по поводу мини/миди/макси женщины стали все больше носить брючные костюмы. В тот сезон велись большие дебаты относительно того, какой из лучших ресторанов первым начнет пускать женщин в брюках – все метрдотели участвовали в обсуждения и давали интервью.
Ребята в «Максе» стали носить более бюджетные наряды. В моде был пакистано-индийский стиль путешественников-хиппарей, с вышивкой и парчою. Много времени стали проводить на блошиных рынках, у старьевщиков и в секонд-хендах, и это тоже стало заметно – не только по одежде, но и по жилищам. Все будто осознали, что ручной труд скоро окончательно уйдет в историю и уже никогда не будет не найти таких же украшений в одежде, мебели и где бы то ни было еще.

<…> Билли выкинул нечто совершенно дикое – зашел в свою темную комнату и не вышел. Больше при свете дня его никто не видел. По утрам мы находили в мусоре контейнеры из-под еды навынос и упаковки от йогуртов, но мы не знали, ходит ли он за ними по ночам сам или просит кого-то.
Сначала это не показалось нам странным, просто очередная фаза, через которую Билли проходит, но наступила весна, а он так и не вышел, и все стали интересоваться, что же там происходит.
<…> К ноябрю 1969-го он просидел в кладовке уже около гола. Новеньким казалось очень странным, что у нас в темноте живет кто-то, кого мы даже не видим. Но если ситуация развивается постепенно, какой бы она причудливой была, начинаешь к ней привыкать. Время от времени мы спрашивали его через дверь, нуждается ли он в чем-либо. Я даже не знал, продолжал ли он принимать амфетамин. Но однажды пришел Лу Рид и провел с Билли в темной комнате часа три. Когда он вышел, то выглядел по-настоящему напуганным.
Ситуация с Билли становилась все более и более странной. Из туалета мы слышали разговоры и даже некоторое время считали, что к нему кто-то подселился. Выяснилось, что оба голоса принадлежали Билли. Но мне все еще казалось, что он может с этим – что бы оно ни было – справиться, и я верил, что однажды он так и сделает.

 В конце 60-х казалось, что Голливуд наконец узнает о нашей работе и даст денег на полнобюджетный 35-миллиметровый фильм («Плоть» между тем пользовалась в Германии огромным успехом. Когда Пол с Джо приехали рекламировать картинку, их окружила целая толпа.) «Коламбия пикчерз» хотела с нами работать, они велели не останавливаться и подготовить какой-нибудь сценарий или его план. <>

В мае «Коламбия» оплатила нам полет в Лос-Анджелес.
Совещание со студией шло в целом неплохо о тех пор, пока один из продюсеров не спросил, нельзя ли обойтись без участия датского дога. (Они всегда так обсуждают в Голливуде бюджеты – продюсер просто обязан задавать подобные вопросы, типа он заботится об экономии). Когда Пол ответил, что конечно, дог необходим, потому что у одной из девушек «с ним будет сцена», все остолбенели. Пол приободрил их, что секс с собакой останется за кадром, мы только увидим, как обваливается крыша.
Больше мы ни слова от студии не слышали. (с)

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments